Толстой юность знакомство с героями

Толстой «Юность» главные герои | paulamanug.tk

“Диалектика души”главного героя повести Л.Н. Толстого «Юность»* Каким вы представляете себе Л.Толстого после знакомства с биографией и после. Главный герой повести «Юность» — Николенька Иртеньев. Толстой его рисует уже взрослым, молодым человеком, у которого выработались. Толстой анализирует поступки и мысли своего героя, обобщает их и . всего привлекло вас в главах «Юности» — знакомство с героями.

Герой снова решает писать правила жизни и никогда не делать ничего дурного.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ТОМУ ПОЛНОГО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ.

В этот момент там шли ожесточенные бои с горцами, в которых писатель принимал участие, не прерывая плодотворной творческой работы. Именно в этот момент Толстому пришла в голову идея создания романа о духовном росте и личностном развитии человека.

Так и была оформлен автобиографическая трилогия, которая сегодня входит в обязательную школьную программу. Характеристики главного героя довольно автобиографичны, поэтому процесс обретения духовной гармонии особенно важен для читателя, находящего параллели с судьбой Льва Толстого.

Интересно, что автор стремится представить портрет Николая Петровича через точки зрения других людей, которых сводит с главным героем судьба. В этой части писатель максимально раскрывает идею диалектики души. Интересно, что в сюжете нет упоминания о жизни Николеньки в родительском доме.

Дело в том, что на формирование мальчика оказывали влияние люди, которые не относились к его ближайшему кругу семьи. В этой части персонаж затрагивает философские вопросы богатства и бедности, близости и утраты, ревности и ненависти.

В этой повести Толстой стремится передать идею, что аналитический склад ума неизбежно уменьшает свежесть чувств, но при этом не мешает человеку стремиться к самосовершенствованию. Отдельной сюжетной линией является развитие взаимоотношений главного героя с Катей, Любой, а также другом Дмитрием. Планы Иртеньева относительно нравственного развития рушатся на фоне праздного и мелочного образа жизни.

Персонаж сталкивается здесь с первыми любовными тревогами, нереализованными мечтами, последствиями тщеславия. Герой впервые познает радость исповеди, а также сталкивается со сложностями в общении с друзьями. Толстой стремится показать, что жизнь сделала главного героя менее искренним и добрым по отношению к людям. Пренебрежение, горделивость Николая Петровича приводит его к отчислению из университета.

Череда взлетов и падений не заканчивается, но Иртеньев принимает решение создавать новые правила благой жизни. Идейное содержание Трилогия Толстого была реализована с интересной композиционной задумкой. Автор следует не хронологии событий, а этапам становления личности и переломным моментам в судьбе. Лев Николаевич передает через основного персонажа базовые ценности ребенка, подроста, юноши.

В этой книге есть и назидательный аспект, поскольку Толстой обращается ко всем семьям с призывом не упускать важнейшие моменты воспитания нового поколения. По мнению многих литературоведов, это книга о важнейшей роли доброты, которая помогает человеку находиться вдали от жестокости и равнодушия, даже не смотря на серьезные жизненные испытания.

При кажущейся легкости повествования и увлекательности сюжета в романе Толстого скрывается глубочайший философский подтекст — не скрывая моментов из собственной жизни, автор стремится ответить на вопрос, на какие вызовы судьбы приходится отвечать человеку в процессе взросления.

Юность (повесть)

Более того, писатель помогает читателю определиться, какой именно ответ нужно дать. В ней читатель вновь встречается с хорошо знакомым семейством Иртеньевых и их окружением — Николенькой, Володей, отцом, учителем Карлом Ивановичем, горничной Натальей и другими.

Во время путешествия по Кавказу молодой литератор Лев Толстой задумал создать жизнеописание мальчика по имени Коля для домашних Николенька Иртеньев. Отобразив основные этапы жизненного пути человека, Толстой решил показать, каким был Иртеньев в детстве, отрочестве, юности и в зрелости.

Как видим, по первоначальному замыслу псевдоавтобиография должна была представлять из себя тетралогию, однако в процессе создания произведения автор ограничился тремя частями. Между публикацией сравнительно небольших по объему произведений проходит время, за которые некоторые авторы пишут по несколько романов.

Толстой всегда относился к литературному труду кропотливо и дотошно шлифовал свои тексты. Зато когда повесть попала в руки к Некрасову, он без раздумий взялся ее публиковать. Чутье, как всегда, не подвело Некрасова — толстовская трилогия была тепло встречена публикой и критикой, открыв начинающему прозаику путь в большую литературу. Свое детство он провел в деревенской усадьбе, но когда добрая мама Николеньки умирает, семейство Иртеньевых вынуждено переехать в шумную Москву к бабушке графине.

Коля больше не чувствует себя тем беззаботным деревенским ребенком. Столичная суета, новый чужой дом, учитель-француз, которого взяли на замену доброму Карлу Ивановичу — все это напоминало о том, что детство закончилось.

Юного Иртеньева одолевают чисто подростковые переживания. Он страдает от застенчивости, замкнутости, у него появляется склонность к мучительному самоанализу, в ходе которого Николенька приходит к выводу, что он сущий урод и неудачник. Вместе с тем Коля хочет быть любимым. Наружность моя, я убеждался, не только была некрасива, но я не мог даже утешать себя обыкновенными утешениями в подобных случаях. Я не мог сказать, что у меня выразительное, умное или благородное лицо.

Выразительного ничего не было, — самые обыкновенные, грубые и дурные черты; глаза маленькие, серые, особенно в то время, когда я смотрелся в зеркало, были скорее глупые, чем умные.

Мужественного было еще меньше: Даже и благородного ничего не было; напротив, лицо мое было такое, как у простого мужика, и такие же большие ноги и руки; а это в то время мне казалось очень стыдно ГЛАВА II. В тот год, как я вступил в университет, Святая была как-то поздно в апреле, так что экзамены были назначены на Фоминой, а на Страстной я должен был и говеть и уже окончательно приготавливаться.

На улицах не видно было клочка снега, грязное тесто заменилось мокрой, блестящей мостовой и быстрыми ручьями. С крыш уже на солнце стаивали последние капели, в палисаднике на деревьях надувались почки, на дворе была сухая дорожка, к конюшне мимо замерзлой кучи навоза и около крыльца между камнями зеленелась мшистая травка. Был тот особенный период весны, который сильнее всего действует на душу человека: Не знаю почему, но мне кажется, что в большом городе еще ощутительнее и сильнее на душу влияние этого первого периода рождения весны, — меньше видишь, но больше предчувствуешь.

Я стоял около окна, в которое утреннее солнце сквозь двойные рамы бросало пыльные лучи на пол моей невыносимо надоевшей мне классной комнаты, и решал на черной доске какое-то длинное алгебраическое уравнение. Николай в фартуке, с засученными рукавами, отбивал клещами замазку и отгибал гвозди окна, которое отворялось в палисадник. Его занятие и стук, который он производил, развлекали мое внимание. Притом я был в весьма дурном, недовольном расположении духа.

Всё как-то мне не удавалось: Мне хотелось рассердиться и поворчать, я бросил мел, Алгебру и стал ходить по комнате. Но мне вспомнилось, что нынче Страстная середа, нынче мы должны исповедываться, и что надо удерживаться от всего дурного; и вдруг я пришел в какое-то особенное, кроткое состояние духа и подошел к Николаю. Замазка была отбита, гвозди отогнуты; но несмотря на то, что Николай из всех сил дергал за перекладины, рама не подавалась.

Рама подалась на бок и вышла. Мне кажется, что если бы чулан был версты за две, и рама весила бы вдвое больше, я был бы очень доволен. Мне хотелось измучаться, оказывая эту услугу Николаю.

Когда я вернулся в комнату, кирпичики и соляные пирамидки были уже переложены на подоконник, и Николай крылышком сметал песок и сонных мух в растворенное окно.

Свежий пахучий воздух уже проник в комнату и наполнял. Из окна слышался городской шум и чиликанье воробьев в палисаднике. Все предметы были освещены ярко, комната повеселела, легкий весенний ветерок шевелил листы моей Алгебры и волоса на голове Николая. Я подошел к окну, сел на него, перегнулся в палисадник и задумался.

Какое-то новое для меня, чрезвычайно сильное и приятное чувство вдруг проникло мне в душу. Мокрая земля, по которой кое-где выбивали ярко-зеленые иглы травы, с желтыми стебельками, блестящие на солнце ручьи, по которым вились кусочки земли и щепки, закрасневшиеся прутья сирени с вспухлыми почками, качавшимися под самым окошком, хлопотливое чиликанье птичек, копошившихся в этом кусте, мокрый от таявшего на нем снега черноватый забор, а главное — этот пахучий сырой воздух и радостное солнце — говорили мне внятно, ясно о чем-то новом и прекрасном, которое, хотя я не могу передать так, как оно сказывалось мне, я постараюсь передать так, как я воспринимал его, — всё мне говорило про красоту, счастье и добродетель, говорило, что как то, так и другое легко и возможно для меня, что одно не может быть без другого, и даже что красота, счастье и добродетель — одно и то.

Несмотря на это, я однако долго еще сидел на окне, мечтая и ничего не делая. Случалось ли вам летом лечь спать днем в пасмурную дождливую погоду и, проснувшись на закате солнца, открыть глаза и в расширяющемся четыреугольнике окна, из-под полотняной сторы, которая, надувшись, бьется прутом об подоконник, увидать мокрую от дождя, тенистую лиловатую сторону липовой аллеи и сырую садовую дорожку, освещенную яркими косыми лучами, услыхать вдруг веселую жизнь птиц в саду и увидать насекомых, которые вьются в отверстии окна, просвечивая на солнце, почувствовать запах последождевого воздуха и подумать: Если случалось, то вот образчик того сильного чувства, которое я испытывал в это время.

Буду каждое воскресенье ходить непременно в церковь, и еще после целый час читать евангелие, потом из беленькой, которую я буду получать каждый месяц, когда поступлю в университет, непременно два с полтиной одну десятую я буду отдавать бедным, и так, чтобы никто не знал: Ведь он такой же, как и. Буду составлять лекции и даже вперед проходить предметы, так что на первом курсе буду первым и напишу диссертацию; на втором курсе уже вперед буду знать всё, и меня могут перевести прямо в третий курс, так что я восемнадцати лет кончу курс первым кандидатом с двумя золотыми медалями, потом выдержу на магистра, на доктора и сделаюсь первым ученым в России Отдохну и потом стану читать какую-нибудь хорошую книгу, или буду рисовать виды, или играть на каком-нибудь инструменте непременно выучусь играть на флейте.

Потом она тоже будет ходить гулять на Воробьевы горы и когда-нибудь подойдет ко мне и спросит: Я посмотрю на нее этак печально и скажу, что я сын священника одного и что я счастлив только здесь, когда один, совершенно один одинешенек. Она подаст мне руку, скажет что-нибудь и сядет подле.

Так каждый день мы будем приходить сюда, будем друзьями, и я буду цаловать ее Напротив, с нынешнего дня я уж больше не буду смотреть на женщин. Никогда, никогда не буду ходить в девичью, даже буду стараться не проходить мимо; а через три года выйду из-под опеки и женюсь непременно. Я убежден в том, что, ежели мне суждено прожить до глубокой старости, и рассказ мой догонит мой возраст, я стариком семидесяти лет буду точно так же невозможно ребячески мечтать, как и.

Буду мечтать о какой-нибудь прелестной Марии, которая полюбит меня, беззубого старика, как она полюбила Мазепу, о том, как мой слабоумный сын вдруг сделается министром по какому-нибудь необыкновенному случаю, или о том, как вдруг у меня будет пропасть миллионов денег. Я убежден, что нет человеческого существа и возраста, лишенного этой благодетельной, утешительной способности мечтания.

Но, исключая общей черты невозможности — волшебности мечтаний, мечтания каждого человека и каждого возраста имеют свой отличительный характер. В тот период времени, который я считаю пределом отрочества и началом юности, основой моих мечтаний были четыре чувства: Эта она была немножко Сонечка, немножко Маша, жена Василья, в то время, как она моет белье в корыте, и немножко женщина с жемчугами на белой шее, которую я видел очень давно в театре, в ложе подле.

Второе чувство было любовь любви. Мне хотелось, чтобы все меня знали и любили. Мне хотелось сказать свое имя: Николай Иртеньев, и чтобы все были поражены этим известием, обступили меня и благодарили бы за что-нибудь.

толстой юность знакомство с героями

Третье чувство было — надежда на необыкновенное, тщеславное счастье, — такая сильная и твердая, что она переходила в сумасшествие. Я так был уверен, что очень скоро, вследствие какого-нибудь необыкновенного случая, вдруг сделаюсь самым богатым и самым знатным человеком в мире, что беспрестанно находился в тревожном ожидании чего-то волшебно-счастливого. Я всё ждал, что вот начнется, и я достигну всего, чего может желать человек, и всегда повсюду торопился, полагая, что уже начинается там, где меня.

Четвертое и главное чувство было отвращение к самому себе и раскаяние, но раскаяние до такой степени слитое с надеждой на счастие, что оно не имело в себе ничего печального. Мне казалось так легко и естественно оторваться от всего прошедшего, переделать, забыть всё, что было, и начать свою жизнь со всеми ее отношениями совершенно снова, что прошедшее не тяготило, не связывало.

Я даже наслаждался в отвращении к прошедшему и старался видеть его мрачнее, чем оно. Чем чернее был круг воспоминаний прошедшего, тем чище и светлее выдавалась из него светлая, чистая точка настоящего, и развивались радужные цвета будущего. Этот-то голос раскаяния и страстного желания совершенства и был главным новым душевным ощущением в ту эпоху моего развития, и он-то положил новые начала моему взгляду на себя, на людей и на мир Божий. Благой, отрадный голос, столько раз с тех пор, в те грустные времена, когда душа молча покорялась власти жизненной лжи и разврата, вдруг смело восстававший против всякой неправды, злостно обличавший прошедшее, указывавший, заставляя любить ее, ясную точку настоящего и обещавший добро и счастие в будущем, — благой, отрадный голос!

Неужели ты перестанешь звучать когда-нибудь? Папа эту весну редко бывал дома. Но зато, когда это случалось, он бывал чрезвычайно весел, бренчал на фортепьянах свои любимые штучки, делал сладенькие глазки и выдумывал про всех нас и Мими шуточки, в роде того, что грузинский царевич видел Мими на катаньи и так влюбился, что подал прошение в Синод об разводной, что меня назначают помощником к венскому посланнику, — и с серьезным лицом сообщал нам эти новости; пугал Катеньку пауками, которых она боялась; был очень ласков с нашими приятелями Дубковым и Нехлюдовым, и беспрестанно рассказывал нам и гостям свои планы на будущий год.

Несмотря на то, что планы эти почти каждый день изменялись и противоречили один другому, они были так увлекательны, что мы их заслушивались, и Любочка, не смигивая, смотрела прямо на рот папа, чтобы не проронить ни одного слова. То план состоял в том, чтобы нас оставить в Москве в университете, а самому с Любочкой ехать на два года в Италию, то в том, чтоб купить именье в Крыму, на южном берегу, и ездить туда каждое лето, то в том, чтобы переехать в Петербург со всем семейством, и.

Но, кроме особенного веселья, в папа последнее время произошла еще перемена, очень удивлявшая. Он сшил себе модное платье — оливковый фрак, модные панталоны со штрипками и длинную бекешу, которая очень шла к нему, и часто от него прекрасно пахло духами, когда он ездил в гости, и особенно к одной даме, про которую Мими не говорила иначе, как со вздохом и с таким лицом, на котором так и читаешь слова: Я узнал от Николая, потому что папа ничего не рассказывал нам про свои игорные дела, что он играл особенно счастливо эту зиму; выиграл что-то ужасно много, положил деньги в ломбард и весной не хотел больше играть.

Верно от этого, боясь не удержаться, ему так хотелось поскорее уехать в деревню. Он даже решил, не дожидаясь моего вступления в университет, тотчас после Пасхи ехать с девочками в Петровское, куда мы с Володей должны были приехать. Володя всю эту зиму и до самой весны был неразлучен с Дубковым с Дмитрием же они начинали холодно расходиться.

Главные их удовольствия, сколько я мог заключить по разговорам, которые слышал, постоянно заключались в том, что они беспрестанно пили шампанское, ездили в санях под окна барышни, в которую, как кажется, влюблены были вместе, и танцовали визави уже не на детских, а на настоящих балах.

Это последнее обстоятельство, несмотря на то, что мы с Володей любили друг друга, очень много разъединило. Мы чувствовали слишком большую разницу — между мальчиком, к которому ходят учителя, и человеком, который танцует на больших балах, — чтобы решиться сообщать друг другу свои мысли.

Катенька была уже совсем большая, читала очень много романов, и мысль, что она скоро может выйти замуж, уже не казалась мне шуткой; но, несмотря на то, что и Володя был большой, они не сходились с ним и даже, кажется, взаимно презирали друг друга. Потом только, услыхав в разговоре от нее, что одно позволительное для девицы кокетство, это — кокетство глаз, я мог объяснить себе эти странные неестественные гримасы глазами, которые других, кажется, вовсе не удивляли.

Любочка тоже уже начинала носить почти длинное платье, так что ее гусиные ноги были почти не видны, но она была такая же плакса, как и. Теперь она мечтала уже выйти замуж не за гусара, а за певца или музыканта и с этой целью усердно занималась музыкой. Он редко бывал дома, стал курить папиросы, которые были тогда большим щегольством, и беспрестанно свистал через карточку какие-то веселенькие мотивы. Мими становилась с каждым днем всё огорченнее и огорченнее и, казалось, с тех пор, как мы все начинали вырастать большими, ни от кого и ни от чего не ожидала ничего хорошего.

Когда я пришел обедать, я застал в столовой только Мими, Катеньку, Любочку и St. Вообще это последнее время большей частью первое место за столом занимала Мими, которую мы никто не уважали, и обед много потерял своей прелести. Обед уже не был, как при maman или бабушке, каким-то обрядом, соединяющим в известный час всё семейство и разделяющим день на две половины.

Мы позволяли себе опаздывать, приходить ко второму блюду, пить вино в стаканах чему подавал пример сам St. С тех пор обед перестал быть, как прежде, ежедневным семейным радостным торжеством.

То ли дело бывало в Петровском, когда в два часа все, умытые, одетые к обеду, сидят в гостиной и, весело разговаривая, ждут условленного часа. Именно в то самое время, как хрипят часы в официантской, чтоб бить два, с салфеткой на руке, с достойным и несколько строгим лицом, тихими шагами входит Фока.

Или, то ли дело бывало в Москве, когда все, тихо переговариваясь, стоят перед накрытым столом в зале, дожидаясь бабушки, которой Гаврило уже прошел доложить, что кушанье поставлено, — вдруг отворяется дверь, слышен шорох платья, шарканье ног, и бабушка в чепце, с каким-нибудь необыкновенным лиловым бантом, бочком, улыбаясь или мрачно косясь смотря по состоянию здоровьявыплывает из своей комнаты.

Гаврило бросается к ее креслу, стулья шумят, и, чувствуя, как по спине пробегает какой-то холод — предвестник аппетита, берешься за сыроватую крахмаленную салфетку, съедаешь корочку хлеба и с нетерпеливой и радостной жадностью, потирая под столом руки, поглядываешь на дымящие тарелки супа, которые по чинам, годам и вниманию бабушки разливает дворецкий. Теперь я уже не испытывал никакой ни радости, ни волнения, приходя к обеду. Я был необыкновенно кроток; улыбаясь, слушал их особенно ласково, почтительно просил передать мне квасу и согласился с St.

Надо было разлиневать бумагу. Но так как линейки у меня не нашлось, я употребил для этого латинский лексикон. Кроме того, что, проведя пером вдоль лексикона и потом отодвинув его, оказалось, что вместо черты я сделал по бумаге продолговатую лужу чернил, — лексикон не хватал на всю бумагу, и черта загнулась по его мягкому углу.

Я взял другую бумагу и, передвигая лексикон, разлиневал кое-как.

Лев Николаевич Толстой. Юность ()

Разделив свои обязанности на три рода: Я взял шесть листов бумаги, сшил тетрадь и написал сверху: Эти два слова были написаны так криво и неровно, что я долго думал: Я спрятал тетрадь в стол, посмотрел в зеркало, причесал волосы кверху, что, по моему убеждению, давало мне задумчивый вид, и сошел в диванную, где уже стоял накрытый стол с образом и горевшими восковыми свечами. Папа в одно время со мною вошел из другой двери. Духовник, седой монах, с строгим старческим лицом, благословил папа.

толстой юность знакомство с героями

Папа поцаловал его небольшую, широкую, сухую руку; я сделал то. Или нет, ведь он в университете говеет. Любочка вдруг покраснела от чего-то, сморщилась, притворясь, что ей что-то больно, и вышла из комнаты.

Я вышел вслед за нею. Она остановилась в гостиной и что-то снова записала карандашиком на свою бумажку. В это время в передней послышался голос Дмитрия, который прощался с Володей. Я к тебе не пристаю с твоими чувствами и страданиями. С этими и подобными рассеянными размышлениями я вернулся в диванную, когда все собрались туда, и духовник, встав, приготовился читать молитву перед исповедью. Но как только, посреди общего молчания, раздался выразительный, строгий голос монаха, читавшего молитву, и особенно когда произнес к нам слова: Я даже находил наслаждение в сознании этого состояния и старался удержать его, останавливая все мысли, которые мне приходили в голову, и усиливаясь чего-то бояться.

Первый прошел исповедоваться папа. Он очень долго пробыл в бабушкиной комнате, и во всё это время мы все в диванной молчали или шопотом переговаривались о том, кто пойдет.

Наконец, опять из двери послышался голос монаха, читавшего молитву, и шаги папа. Дверь скрипнула, и он вышел оттуда, по своей привычке покашливая, подергивая плечом и не глядя ни на кого из.

Ты ведь у меня большая грешница, — весело сказал папа, щипнув ее за щеку. Любочка побледнела и покраснела, вынула и опять спрятала записочку из фартука и, опустив голову, как-то укоротив шею, как будто ожидая удара сверху, прошла в дверь.

Она пробыла там недолго, но, выходя оттуда, у нее плечи подергивались от всхлипываний. Наконец, после хорошенькой Катеньки, которая, улыбаясь, вышла из двери, настал и мой черед. Я с тем же тупым страхом и желанием умышленно всё больше и больше возбуждать в себе этот страх вошел в полуосвещенную комнату.

Духовник стоял перед налоем и медленно обратил ко мне свое лицо. Я пробыл не более пяти минут в бабушкиной комнате, но вышел оттуда счастливым и, по моему тогдашнему убеждению, совершенно чистым, нравственно переродившимся и новым человеком. Несмотря на то, что меня неприятно поражала вся старая обстановка жизни, те же комнаты, те же мебели, та же моя фигура мне бы хотелось, чтоб всё внешнее изменилось так же, как, мне казалось, я сам изменился внутренно— несмотря на это, я пробыл в этом отрадном настроении духа до самого того времени, как лег в постель.

Я уже засыпал, перебирая воображением все грехи, от которых очистился, как вдруг вспомнил один стыдный грех, который утаил на исповеди. Слова молитвы перед исповедью вспомнились мне и не переставая звучали у меня в ушах. Всё мое спокойствие мгновенно исчезло. Долго я ворочался с боку на бок, передумывая свое положение и с минуты на минуту ожидая божьего наказания и даже внезапной смерти, — мысль, приводившая меня в неописанный ужас.

Но вдруг мне пришла счастливая мысль: Я несколько раз просыпался ночью, боясь проспать утро, и в шестом часу уж был на ногах. В окнах едва брезжилось. Я надел свое платье и сапоги, которые, скомканные и нечищенные, лежали у постели, потому что Николай еще не успел убрать, и, не молясь Богу, не умываясь, вышел в первый раз в жизни один на улицу. На противоположной стороне, из-за зеленой крыши большого дома, краснелась туманная, студеная заря.

Довольно сильный утренний весенний мороз сковал грязь и ручьи, колол под ногами и щипал мне лицо и руки. В нашем переулке не было еще ни одного извозчика, на которых я рассчитывал, чтобы скорее съездить и вернуться. Только тянулись какие-то возы по Арбату, и два рабочие каменщика, разговаривая, прошли по тротуару. Пройдя шагов тысячу, стали попадаться люди и женщины, шедшие с корзинками на рынок; бочки, едущие за водой; на перекресток вышел пирожник; открылась одна калашная, и у Арбатских ворот попался извозчик, старичок, спавший, покачиваясь, на своих калиберных, облезлых, голубоватеньких и заплатанных дрожках.

Он спросонков, должно быть, запросил с меня всего двугривенный до монастыря и назад, но потом вдруг опомнился и, только-что я хотел садиться, захлестал свою лошаденку концами вожжей и совсем было уехал от.

Насилу я уговорил его остановиться, предложив ему два двугривенных. Он остановил лошадь, внимательно осмотрел меня и сказал: Признаюсь, я боялся несколько, что он завезет меня в глухой переулок и ограбит.

Юность (повесть) — Википедия

Ухватив его за воротник изорванного армячишка, причем его сморщенная шея над сильно сгорбленной спиной как-то жалобно обнажалась, я влез верхом на волнообразное голубенькое колыхающееся сиденье, и мы затряслись вниз по Воздвиженке. Дорогой я успел заметить, что спинка дрожек была обита кусочком зеленоватенькой материи, из которой был и армяк извозчика; это обстоятельство почему-то успокоило меня, и я уже не боялся, что извозчик завезет меня в глухой переулок и ограбит.

Солнце уже поднялось довольно высоко и ярко золотило куполы церквей, когда мы подъехали к монастырю. В тени еще держался мороз, но по всей дороге текли быстрые, мутные ручьи, и лошадь шлепала по оттаявшей грязи. Войдя в монастырскую ограду, у первого лица, которое я увидал, я спросил, как бы мне найти духовника. Но что обо мне могли думать монахи, которые, друг за другом выходя из церкви, все глядели на меня?

Я был ни большой, ни ребенок; лицо мое было не умыто, волосы не причесаны, платье в пуху, сапоги не чищены и еще в грязи. К какому разряду людей относили меня мысленно монахи, глядевшие на меня?

А они смотрели на меня внимательно. Однако я всё-таки шел по направлению, указанному мне молодым монахом. Старичок в черной одежде, с густыми седыми бровями, встретился мне на узенькой дорожке, ведущей к кельям, и спросил: Я сказал, что мне нужно видеть духовника, назвав его по имени.

Он отворил дверь и через чистенькие сени и переднюю, по чистому полотняному половику, провел меня в келью. Комнатка, в которой я находился, была очень невелика и чрезвычайно опрятно убрана.

Всю мебель составляли столик, покрытый клеенкой, стоявший между двумя маленькими створчатыми окнами, на которых стояли два горшка герания, стоечка с образами и лампадка, висевшая перед ними, одно кресло и два стула.

В углу висели стенные часы с разрисованным цветочками циферблатом и подтянутыми на цепочках медными гирями; на перегородке, соединявшейся с потолком деревянными, выкрашенными известкой, палочками за которой, верно, стояла кроватьвисело на гвоздиках две рясы. Выход — пойти в магазин и купить новые! Тем более, что для этого даже выходить из дома не потребуется.

В каталоге на сайте oboilider. Не забудьте заглянуть в раздел "Распродажа" и тогда обновка обойдется совсем недорого. Перед нами живой человек, со своими потерями и приобретениями, который пытается найти ответы на многие вопросы.

Очищение души после двух исповедей. Двойственное чувство к Дубкову. Тщеславные мечты о том, чтобы быть известным, любимым, самолюбование по дороге домой вторая исповедь. Презрение к денежным отношениям в дружбе. Взял в долг у Дмитрия и долго не возвращал деньги.

толстой юность знакомство с героями

Неприятная мысль, что он наследник князя Ивана. Похвальба в университете своим родством с Иваном Ивановичем. Страстное желание совершенства, осознание свободы и весеннее чувство ожидания перемен.

  • Толстой «Юность» главные герои
  • Cочинение «Герой «Юности» Л. Н. Толстого»
  • “Диалектика души”главного героя повести Л.Н. Толстого «Юность»*

Поступки, уводящие от идеала добродетели: Он молод; хочет, чтобы его любили; пытается исправить характер и стать достойным мира сего.